Дом чужой. Большой. Многоэтажный

Дом чужой. Большой. Многоэтажный.

Рыжий кот – мурлыкающий плут.

И балкон один, куда мне даже

мельком запрещается взглянуть.

О, сюда входила я когда-то

наяву – сбывающемся сне.

Прочь иду дорогой угловатой.

Тротуар как траур по весне.

© Виктория Тищенко

Вы мой голос больше не услышите

Вы мой голос больше не услышите.

Я клянусь. Но всё же не кляну.

Голуби – счастливейшие нищие

сизые свидетели тому.

И не трону зябнущими пальцами

плоский диск – чужих интрижек цирк.

Позабуду эту комбинацию

из семи когда-то милых цифр.

Не займу я больше Вашу линию.

Трубки шнур кривляется, паяц.

Тот рычаг холодной гильотиною

голос мой навек отсёк от Вас.

Но листнув альбомом блеклым прошлое,

вспомните на свой особый лад:

чёрствый хлеб с ладоней сытой площади

голуби клевали невпопад.

© Виктория Тищенко

Открою тайну: мы давно мертвы

Открою тайну: мы давно мертвы.

Не исчезает жизнь, а просто снится.

Замазав краской стыки словно швы,

стеклят нам снова темные глазницы.

Короткий дождь сближается с плечом –

картуза туч рассыпанный горошек.

Кирпич, покрытый сумрачным плющом,

умеет притвориться нашей кожей.

И не понять: реальность ли, мираж.

На синих стенах тени как шпаргалки.

Стремятся двое на шестой этаж,

как в нас с тобой, играя в догонялки.

Звучит аккорд, расшатанный слегка.

Игра под ветра бойкое сопенье,

когда перемещается рука

по клавишам, как будто по ступеням.

Что помню я? Мы вышли на балкон…

© Виктория Тищенко

Сквозит обреченностью слово «мгновенно»...

Сквозит обреченностью слово мгновенно.

Секунду назад, высотою сильна,

очковой змеей раздувалась надменно,  –

шипя на весь мир, отползает волна

сейчас. Остается лохматая пена,

но вскоре под камни уйдет и она.

Сквозит обреченностью слово мгновенно.

Шипя на весь мир, отступает волна.

Мы замерли, словно у края Вселенной,

на белых шезлонгах с графином вина.

Движеньем изменчивость так неизменна:

вдали буруном созревает волна

и мчится – комета с кипящею веной.

На берег – полоску восставшего дна –

в извечном броске раздуваясь надменно,

очковой змеей нападает она.

© Виктория Тищенко

Потертый, клееный, бывалый

Потертый, клееный, бывалый,

надежд рычаг,

звонком из прошлого усталым

он зазвучал.

В узоре трещин паутинных

его стекло.

И пассажирка – нить морщинок –

бурчит: «Алло».

Так много стерла в буднях мерных

она имен.

Да всё никак она не сменит

свой телефон.

А рядом без благоговенья

иная трель.

Как будто с выставки последней,

звенит модель.

И взгляды юных – искрометья –

ей так близки…

У каждого десятилетья

свои звонки.

© Виктория Тищенко

Твой поцелуй, застывший на кресте

Твой поцелуй, застывший на кресте –

беззвучный выдох после покаянья.

Святые лики в строгой высоте

и несвятых воскресное свиданье.

Людских зрачков холодная слюда

слегка согрета тонкими свечами.

Всегда один приходишь ты сюда,

который год меня не замечая.

Томится мальчик, ловит краски дня.

И бьют старухи скученно поклоны.

Ты смотришь прямо — болью сквозь меня, —

моля о чем-то темные иконы.

И будут будни. В вечном «ну и что ж»

прижмутся люди к сумеркам плечами.

Вдоль рыжих окон с кем-нибудь пройдешь,

который год меня не замечая.

Засохших веток шарканье и треск.
Мне остается непонятным саном

поцеловать вздымающийся крест

вслед за тобой на месте том же самом.

Под невниманье близких и чужих

свершится чудо тихо и не всуе.

Друг друга не коснувшись ни на миг,

соединимся в этом поцелуе.

Я обернусь. Уже в нездешнем здесь.

Свечей увижу слипшееся лечо.

Лучится день. Целуют люди крест,

в одной Любви сливаясь бесконечно.

© Виктория Тищенко

Бычок

Нe мычал, нe мечтал,

от рожденья – молчок,

на асфальте лежит

кем-то смятый бычок.

Не лизал он рассвет

молодым языком,

лишь людей обвивал

ядовитым дымком.

И покамест ему

не пропели отбой,

он в ухмылке торчал

смертоносной трубой.

Обещай мне, малыш,

по Земле никогда

ты не будешь пускать

вот такие стада.

К месту словно присох,

самый цепкий крючок,

на асфальте лежит

желто-белый бычок.

© Виктория Тищенко

Каттлейные алеют кланы

Каттлейные алеют кланы,

манжеты распустив шутя.

Удавы – пестрые лианы

глотают капельки дождя.

Чернеет почва, знак весомый,

когтистым следом – в пот пугай.

И буквы слов малознакомых

ломает клювом попугай.

Плывет умелым ладным кроем

горяче желтый солнца блик.

И юноша шагает стройный –

огромный сахарный тростник.

Нет ни следа духовной рвоты

в краю монстер и перемен.

И сходит с трапа самолета

вновь возродившийся Гоген.

© Виктория Тищенко