Бьёт ветер по тёмным высям...

 

Бьёт ветер по тёмным высям;

октябрь сухой октавой.

Тянусь к тебе каждой мыслью:

зачем ты меня оставил?

 

И ты отвечаешь - тоже -

но слово твоё как молот:

зачем ты в свой дом хороший

впустила других... другого...

 

Дорог бесконечных двери,

высотки в огнях шевроньих.

И в лужах - осенних твердях -

крошится стекло живое.

 

Мир держится лишь любовью,

где ревность - глухой опричник.

А я и жила с тобою,

но только в других обличьях. 

 

(c) Виктория Тищенко 

Я давала ему, что могла...

 

Я давала ему, что могла

робко-робко, чуть-чуть неумело.

Отражали лучи-зеркала

моё тонкое стройное тело.

 

Обнимала его в горький час.

И в сомненьях его ободряла.

Правда, он, как-то странно смеясь,

говорил мне, что этого мало.

 

На, бери - пусть другим - дорогим.

...Шепчет сердце незлобным пиратом,

что когда наступают торги

исчезает любовь безвозвратно.

 

Тихой небылью сыплется дождь

в крыш корзины и лодки с песками.

Ты найдёшь, всё, что ищешь, найдёшь.

Отпускаю тебя, отпускаю. 

 

(c) Виктория Тищенко 

А имечко не слишком-то казисто

 

…А имечко не слишком-то казисто.
Да и цветы - не всяк до них охоч.

Но всё меняет крошечным солистом,

едва черту в чертах проводит ночь.

Благоухает - ангел в мире дольнем -

сквозь ряд кафе и громкий променад,

что всякий спросит - вольно или не вольно -

смотря во тьму: «Откуда аромат?»

Откуда а… Довольно слов-отмашек.

Он - да! - звенит - открыто - чересчур -

что не созвездья - хрупкие мурашки 

бегут сейчас у неба по плечу.

И Время сразу - зовом, а не грузом,

и спорный миг - явленьем красоты.

А поутру, ютясь, никем не узнан,

он прячет в листьях мелкие цветы.

И олеандр - цветистый яркий пристав,

и редкость-роза - клумбы алладин.

Но в зыбко-белом, светло-серебристом

трахелоспермум, звёздчатый жасмин.

(с) Виктория Тищенко 

Разгулялось, разыгралось

Разгулялось, разыгралось
да распелось на заре!
Распустился листьев парус
на древесной кожуре.

Над неброскими цветами
вдоль красавицы-реки
голубыми огоньками
оживились мотыльки.

Даже темный пень берёзы,
что молчал так много лет,
в дар весне сейчас подносит
молодых ветвей букет.

© Виктория Тищенко

По-другому - с ветреной строки…

 
По-другому - с ветреной строки,

нынче - март, а прежде - неизвестный…

У берёзы - тёмные колки,

струны-ветви вдоль тугой бересты.

Кисть руки длиною в облака

(лишь бирюльки в мире человека).

В чистой ноте почки-узелка

созревает спрятанная дека.

И несут ручьи да ручейки

звон мелодий новых - тему к теме.

У берёзы тёмные колки,

здесь весна настраивает Время.

(с) Виктория Тищенко 

Вот варежка в густой муке снежка

 
Вот варежка в густой муке снежка -

мохеровый намёк на дилетантство.

Отточенное лезвие конька

царапает блестящее пространство.

Под вывеской у входа - входу щит -

ждёт кто-то - в рыхлом кружеве мороза.

И сердце неспокойное стучит,

и зубки - дробной азбукою Морзе.

А впрочем, мы оставим этот миг,

подобный снова встреченному другу.

Гурьбой - подбор мелодий заводных;

и лёд, где пары движутся по кругу.

Но стихнет он - похож на акварель -

большой заезд, казавшийся разминкой.

Густеет вечер… В свете фонарей 

блестит каток заезженной пластинкой.

(с) Виктория Тищенко 

Ветров сквозные веди…

 

Ветров сквозные веди.

Ярких огней эскорт.

Смотрит вперёд у двери

девочка первый сорт.

За ухом крыши, в клее

тёмном - луны перо.

Серой бредёт алеей

девочка сорт второй.

Грустной тетрадкой нотной -

в пятнах лотки, лотки.

Красит усердно ногти

девочка-живчик Три.

Дом-холмоскрёб. Сам чуждый.

Сбацаный вкривь берет.

В свежем сачке сочувствий -

женщина. Сорок лет.

А в колготне - свет-веер.

И девяностый год.

Смотрит вперёд у двери 

девочка первый сорт.

(с) Виктория Тищенко 

Уже и снег надумал таять…

 

Уже и снег надумал таять,

тая свет встреч, и хлябь, и чары. 
В такие дни иного марта 
я вижу бледный отпечаток. 

Пятнадцати- нескладно-летней, 
по насту стоптанного снега, 
я шла в театр с названьем «ЭТА», 
театр студентов Политеха. 

Миг - распрямлялась в куцем кресле! 
Не драматурги – интегралов 
зубрилы сочинили действо: 
любовь и фарс – и в них играли. 

Их голоса сливались в песню... 
И, погружаясь в звук зыбучий, 
мечтала: сочиню я пьесу, 
но сочиню намного лучше. 

Я помню: ночь была бессонной, 
но не мучительно-бессонной. 
Сквозь турникеты горизонта 
с теплом спешило к миру солнце. 

Как бесконечно-долго длилось 
мгновенье упоенья ранью! 
Жизнь пролетела синей птицей, 
оставив перышки: 
в о с п о м и н а н ь я. 


© Виктория Тищенко

Весенний полдень…

 
Весенний полдень,
гудки и хмурость;
дрожащий лучик

плохой эпохи.

Журнал с бумажным

названьем «Юность»,

где я споткнулась

о Ваши строки.

Потуги разных,

чудных и новых,

в столбцах корявых -

колонн-коленьих.

Но Ваше слово,

живое слово,

вдруг прозвучало 

как откровенье.

Вы воспарили -

отнюдь не как бы -

портрет Ваш грубый,

червеугодний.

А Вы-то были

совсем не старой,

намного младше,

чем я сегодня.

В миг собирает - о, смутный проблеск

для нас обеих

(для душ - обоих) -

литературный 

всеядный конкурс.

Теперь мы с Вами

в одной обойме.

Судья известный,

судья потише,

оценки ставят

поспешным кляпом.

Но я-то знаю:

Вы много выше

и перед Вами

снимаю шляпу.

(с) Виктория Тищенко

Фонарей плафон - туман

 
Фонарей плафон - туман,
нависает шапкой пышною.
Жизнь - копейка, жизнь - обман,
в стёкла окон жизнь надышена.

Свет неряшливых огней.
На маршруте рощи поверху
что-то видишь в полынье 
прорисованного профиля?

(с) Виктория Тищенко 

Здесь листья на земле лежат ковром

 
Здесь листья на земле лежат ковром.
Здесь сумерки возводят синий терем.
Здесь деревце и деревце тайком

друг к другу льнут, но близости не верят. 

Два силуэта, отделясь от масс, 

сюда спешат по мокрым плитам улиц. 

Здесь чистота, и даль, и поздний час. 

Здесь нас когда-то обманула Юность…

(с) Виктория Тищенко